Имя для птицы

Я понимаю, не очень-то оригинально начинать свои записки с детских страхов. И из
жизнеописаний других авторов, и просто из разговоров с друзьями и знакомыми
знаю, что у многих людей первые воспоминания связаны со страхом. Но что поделать
- и у меня тоже. Поэтому приходится жертвовать оригинальностью ради истины. Так
же постараюсь поступать и в дальнейшем, не боясь повторить кого-то. Зачем
скрывать свою схожесть с другими? Но и своих несхожестей тоже скрывать не
следует, хоть порой они могут показаться смешными.

Итак, самое первое воспоминание. Кроватку мою вместе со мной выдвинули из
комнаты в прихожую. Мне стало очень страшно. Стою в этой кроватке, держусь за
железный пруток и реву. Потом я снова в светлой комнате. Меня кто-то утешает,
кто-то гладит по голове. Я успокаиваюсь.
Я не знаю, зачем это выдвинули кроватку в прихожую: может быть, проветривали
комнату; может быть, хотели переместить меня в соседнюю спальню. И не помню, кто
был при этом: мать, бабушка или няня. Помню только свет, падающий из раскрытой
двери комнаты в темноватую прихожую, там, где она переходит в совсем темный
коридор. Помню большой серый сундук, стоящий на другом сундуке, красноватом, и
большую железную скобу на торцовой части серого сундука. Она тускло
поблескивала. И помню ощущение тоски, беззащитности и ужаса. Такого я, пожалуй,
не испытывал больше никогда, даже под обстрелом и бомбежкой. Но, может быть, еще
придется испытать. Может быть, такое бывает два раза в жизни: в самом начале,
когда пробуждается сознание, и в самом конце, когда оно гаснет.
Придет время, когда для всех людей на земле первым запомнившимся впечатлением
будет ощущение радости, прелести мира. Но пока что страх прочно закодирован в
наших генах.
Потом, когда я немного подрос, прихожая эта не казалась мне мрачной. Очень
отчетливо помню темно-лиловые обои; висячую лампу с белым колпаком и круглым
медным бачком, как бы керосиновую, но на самом деле электрическую; вешалку для
шляп и фуражек - два ветвистых оленьих рога, торчащих из желтого деревянного
овала; железную подставку для тростей и зонтов; сундуки; большие квадратные
корзины; комод красного дерева и зеркало над ним. От прихожей отходил большой
коридор, пронизывающий всю квартиру и ведущий к ванной, уборным и кухне, к
черному ходу. Другой коридорчик, короткий и узкий, вел в небольшую крайнюю
комнату, где жила бабушкина родственница, тетя Жанна. Она редко показывалась на
людях.
Однажды в прихожей возле двери, ведущей на парадную лестницу, я увидел высокий
ящик, стоймя приставленный к стене; от него приятно пахло опилками. Из
разговоров старших я уяснил, что этот ящик называется так: гроб. Он стоял
недолго. Тети Жанны я больше не видел, но так как в моей жизни никакой роли она
не играла, то ее исчезновение прошло как-то мимо меня и никакого отношения к
этому ящику, на мой тогдашний взгляд, не имело.
Если бы мать и бабушка сильно плакали и горевали из-за кончины тети Жанны, их
волнение, наверно, передалось бы и мне. Позже я узнал, что тетя Жанна долго
болела, но в больницу поместить ее было нельзя. Почти все петроградские больницы
давно уже стали госпиталями и были заполнены ранеными, а в те, которые остались
для штатских, безнадежно больных не брали. Да и кормили там плохо, потому что в
городе было голодно. По-видимому, смерть тети Жанны была облегчением и для нее,
и для ее родных. Вообще, как мне помнится (или только кажется), в те годы не
очень горевали о мертвых или умели скрывать свои чувства.
Если гроб в прихожей не испугал меня, то раскрытые зонтики (а тогда они были
только черные) вызывали во мне страх. Сейчас объясню почему. Однажды я листал
какую-то книгу или журнал (читать я, конечно, еще не умел и даже не понимал, что
такое буквы) и увидел там страшную картинку: огромную летучую мышь на фоне белой
луны и какого-то не то замка, не то собора, кажется в готическом стиле. Черные
крылья, очень точно застигнутые художником в хищном и остром изломе, чрезвычайно
меня встревожили. С того дня я долгое время боялся раскрытых зонтов: их
очертания походили на крылья той летучей мыши. Когда в прихожей на полу сушился
чей-нибудь незакрытый зонт, я старался не смотреть на его черные растопыренные
лопасти. И в то же время очень тянуло поглядеть на это чудище хоть одним
глазком. Впрочем, зонты, сушившиеся в прихожей, - это было не такое уж частое
явление; пользовались ими только мать и бабушка. Мужчинам, как людям военным, ни
калош, ни зонтиков носить было не положено. К тому же мужчины находились на
фронте.
Еще боялся я одной крыши. Точнее сказать - одного железного навеса над ходом в
темный подвал с той стороны Андреевского собора, что граничит с Большим
проспектом Васильевского острова. Теперь этого навеса нет, да и вход в подвал
давно забран кирпичом и заштукатурен. Но когда мне случается идти по Большому, я
всегда вспоминаю детство. Проспект тогда был неширок, бульвара еще не
существовало, а перед каждым домом зеленел свой сад, закрытый для посторонних.
Сад же при соборе был открыт для всех. Там всегда резвилось много детей.
Резвился и я, но никогда не подходил близко к тому навесу: своими резкими,
жесткими очертаниями он напоминал мне крылья той же самой летучей мыши. Он как
бы парил, высматривая, на кого бы броситься.

2. Первый взгляд из окна

Первое впечатление о том, что я увидел из окна дома, связано с первым четким
воспоминанием об отце.
Очевидно, он в тот день вернулся с фронта, вернее, приехал домой на побывку.
Помню его загорелое худое лицо с выдающимися скулами, его короткую стрижку "под
бобрик", гимнастерку из мягкого темно-зеленого сукна, высокие блестящие сапоги.
Не помню, были в тот день на плечах у него погоны или он уже снял их. Может,
были, но полевые, неяркие, потому я и не запомнил. На фотографии тех лет,
хранящейся у меня среди прочих документов, погоны у него полевые.
В гостиной несколько человек: мать, отец, бабушка и еще какие-то люди, которых я
не знаю. Все разговаривают. Рамы закрыты, но за окном синее небо, ясный день. И
здесь, в комнате, тоже светло и как-то празднично. Отец стоит возле окна и
беседует с высоким человеком (сам отец небольшого роста), тоже в военной форме.
Я сижу в полукресле возле круглого столика, болтаю ногами и ем вкусное яблоко.
Вернее, я его еще только надкусил.
Вдруг отец подбегает ко мне и, крича: "Реквизиция продуктов! Реквизиция
продуктов!", выхватывает яблоко и мелкими шагами бежит к буфету, потом - к
большому четырехугольному столу. Я бегу за ним с плачем. Высокие его сапоги
гулко стучат по паркету.
- Сережа, зачем ты Вадьку дразнишь! - с ласковым упреком обращается мать к отцу.
Яблоко мне возвращено.

В это время женщина, стоящая у окна справа, произносит:
- Смотрите, там немецкий аэроплан! Кажется, по нему стреляют.
Все подходят к окну. Разговаривают. Никаких выстрелов не слышно. Голоса у всех
спокойные. Отец берет меня на руки и говорит:
- Ну, видишь аэроплан?
Что такое "аэроплан", я не знаю, но слово мне нравится. Продолжая грызть яблоко,
я смотрю на деревья бульвара, на дом напротив: он облицован красивым
глазурованным кирпичом желтоватого цвета. Потом смотрю вниз направо - и вижу
белые квадраты панели, булыжник мостовой, двух солдат в фуражках, женщину с
плоской продовольственной корзинкой; еще вижу большого белого неживого человека,
стоящего на круглых белых столбах. (Позже я буду знать, что это одна из статуй у
входа в кинематограф "Форум".) Смотрю еще правее - и вижу двухэтажный деревянный
дом темно-красного цвета. Во всю его длину, между первым и вторым этажом,
тянется широкая белая с ржавыми подтеками вывеска, на которой чернеют большие
буквы. (Позднее я прочту: "БАЗАРЪ КРУЖЕВ. ТЮЛЬ. ГИПЮРЪ. ВАЛАНСЬЕНЪ".)
- Да ты на небо смотри! - приказывает отец и поднимает меня еще выше.
Над желтоватым домом вижу красную крышу, треугольники чердачных окошечек. Чуть
выше, левее продолговатой дымовой трубы, увенчавшей самый гребень кровли,
замечаю что-то вроде серого паучка. Или это просто былинка здесь, на оконном
стекле? Нет, это далеко, это не здесь. Паучок тихо ползет по небу.
На этом воспоминание обрывается.
Так я и не узнал тогда, как выглядит аэроплан. Он летел слишком высоко. А
немецким он был едва ли. Насколько мне известно ныне из книг, в первую мировую
войну немцы до Петрограда не долетали. Но, быть может, таких налетов ждали и
опасались? Быть может, ходили какие-то обывательские слухи, что такие налеты
возможны? Или - как знать - женщина у окна просто пошутила, сказав, что самолет
немецкий, а я не понял интонации?
Что такое аэропланы, как они выглядят, я вскоре узнал по картинкам в журналах и
много позже увидал их воочию. И уж очень много позже довелось мне повидать
немецкие "хейнкели" и "мессершмитты" в нашем небе, над нашим городом, над собой.
А с тех давних времен мне запомнился один небесный трофей: железная стрела,
которую отец привез с фронта в 1914 году, - так мне после пояснила мать. Стрела
была сантиметров двадцать длины, довольно массивная, и напоминала не то
гигантское перо (не птичье, а металлическое перо для вставочки, и притом
нерасщепленное), не то наконечник копья. Такие стрелы в самом начале первой
мировой войны германские авиаторы сбрасывали на наши войска; к счастью, потери
от этакого оружия были ничтожны.
Тупым концом этой стрелы я колол косточки от компота. Потом она куда-то надолго
исчезла. Затем вдруг вынырнула из всякого домашнего хлама лет через двадцать,
когда я был уже взрослым. Осознав ее историческую ценность, я водрузил ее в
своей комнатушке на ломберный стол (письменного у меня тогда не имелось). Стол
стоял впритык к окну, и летом я клал стрелу на свои черновики, чтоб их не сдуло
ветром.
Вернувшись домой в 1946 году, я уже не нашел ее. Стол в блокаду сожгли, а
стрела, очевидно в числе прочих ненужных и даже нужных металлических предметов,
была сдана в металлолом в начале войны на нужды обороны. Кто знает, может, она
вернулась в Германию, став частицей корпуса авиабомбы.
Я давно живу не на Васильевском острове, а на Петроградской стороне. Но тот дом,
из окна которого я впервые увидал заоконный мир, стоит, как прежде. Вид из него
изменился: деревянного дома нет, там теперь площадка перед перестроенным зданием
кинотеатра. Гипсовых статуй и колонн более не существует. И нет "Форума", а есть
"Балтика". А дом с желтовато-песочной облицовкой такой же, как в старину, И небо
над ним такое же, как тогда.