Жердяя звать не надо

– Дом без хозяина – сирота, – поерзав на батарее, сказал Кузька и
начал озираться, будто что-то потерял. – И хозяин без дома тоже сирота.
Дома и стены помогают.
Наташа оглядела стены.
Интересно, как это они будут помогать? Руки у них вырастут, что ли? Или
стены станут говорящими? Кто-нибудь начнет мыть посуду, а стены скажут: "Эй,
ты! Марш отсюда! Сами вымоем!"
Или нет. Кто ж станет строить такие грубые стены? Это будут очень
милые, приветливые стеночки: "Будьте добры, займитесь какими-нибудь другими,
более интересными делами, а мы, с вашего позволения, перемоем всю посуду. И
пожалуйста, не беспокойтесь: ни одной чашечки, ни одной тарелочки не
разобьем".
Тут, конечно, стены раздвинутся, выйдут роботы, все сделают – опять в
стены.
Кузька между тем очень внимательно оглядывал кухню и заодно объяснял,
для чего нужно праздновать новоселье:
– У вас, у людей, день рождения раз в году. А у дома он бывает раз в
жизни – его новосельем зовут. Где новоселье – там гости. Где гости – там
угощение. Мало угощения – гости подерутся. Пеки олелюшечки, да побольше,
чтобы на всех хватило!
– Афонька, Адонька, Вуколочка – это твои гости? – спросила девочка.
– Сюра забыла, – ответил Кузька. – А еще жди Пармешу, Куковяку,
Лутонюшку. Так. Еще кого? Пафнутий придет, Фармуфий, Сосипатр, Пудя, Ховря,
Дидим, Теря, Беря, Фортунат, Пигасий, Молчан, Нафаня. Авундий... Феодул с
Феодулаем прибудут, Пантя, Славуся, Веденей... Буяна и Себяку звать не буду,
разве что сами придут незваными гостями. А вот Поньку, так и быть, кликну. И
Бутеню, и бедненького Кувыку.
– Что это, все твои товарищи?! – изумилась девочка. – Так много?
– А как же! – важно ответил Кузька. – Без товарищей один Жердяй
живет.
– Кто живет?
– Жердяй. Сухой, длинный, на крыше у трубы дымом греется. Завистник,
ненавистник и пакостник, лучше сюда его не звать – всех перессорит. Пусть
себе торчит на крыше, как сухая ветка.
Девочка скорей посмотрела в окно: не видно ли Жердяя. Не только Жердяя,
но и труб, и дыма на крышах не было, одни антенны поднимались вверх
– Нет, – продолжал Кузька. – Жердяя звать не буду. Вот деда Кукобу
позову. Да не соберется он, дед Кукоба, скажет: "Дорога не близкая, за семь
верст киселя хлебать – лаптей не напасешься". А может, и навестит,
соскучился, поди. Сверюк с Пахмурой не придут, зови не зови, эти веселья не
любят. Лыгашку глаза б мои не видели! И Скалдыра пусть не показывается. Зато
Белебеня сей же час прибежит. Услышит от Сороки – и
здравствуйте-пожалуйста, давно не видались!
– От Сороки? – удивилась Наташа. – Разве птицы знают про новоселье?
– Сорока знает, – твердо сказал Кузька. – Она везде поспевает. Да
толком ничего не понимает. До того занята, что и подумать некогда, что надо,
чего не надо – про все трещит, на хвосте тащит. Сорока скажет вороне,
ворона – борову, а боров – всему городу. Не любим мы Сороку, – вздохнул
Кузька. – Один Белебеня с ней в ладу живет. Чуть услышит, у кого какая беда
или радость, – ему все равно, лишь бы народу побольше и угощения, – он и
прискачет. И Лататуй с ним, они всегда вместе.
Девочка во все глаза смотрела на Кузьку. Он по-прежнему сидел на
батарее, рядом сохли лапти. Кузька придерживал их за веревочки и болтал
ногами.
"Интересно, – думала девочка, – почему у Кузьки ножки маленькие, а
лапти такие, что в каждый он может сесть, как в корзину?"
А еще она думала о Кузькиных друзьях. Какие они? Тоже маленькие,
лохматые и в лаптях? Или некоторые в ботинках? Или же большие, лохматые, в
пиджаках, с галстуками, но в лаптях? Или же маленькие, причесанные, в
рубахах и в ботинках?
А Кузька в это время продолжал:
– Белун придет, и пускай. Всегда ему рады. Тихий старичок, смирный,
ласковый. Вот только носовой платок для него не забыть припасти, если
попросит нос вытереть. Банник непременно пожалует, то-то ему здесь светло
покажется после темной бани. Еще Петряй и Агапчик навестят, Поплеша с
Амфилашей, Сдобыш, Луп, Олеля... Лишь бы Тухляшка не навязался, ну его!
– Ой, Кузенька! – изумилась Наташа. – Сколько же у тебя друзей!
– Сколько друзей-то? Скажу, да погожу, – ответил Кузька, ерзая на
горячей батарее, и добавил: – Кабы я блином был, мне бы в самый раз на этой
печурке доспеть, подрумяниться.
Он поглядел вниз и вздохнул:
– Давно бы отсюда ушел, да шесток больно высок, до полу лететь далеко,
а ухватиться не за что.
Наташа скорей пересадила бедняжку на подоконник.
"Эка благодать – весь белый свет видать!" – обрадовался Кузька и
прижался носом к стеклу. Девочка тоже посмотрела в окно.