Банька

– Ты кто? – спросила девочка.
– Кузька, – ответил незнакомец.
– Это тебя звать Кузька. А кто ты?
– Сказки знаешь? Так вот. Сперва добра молодца в баньке попарь,
накорми, напои, а потом и спрашивай.
– Нет у нас баньки, – огорченно сказала девочка.
Кузька презрительно фыркнул, расстался наконец с веником и побежал,
держась на всякий случай подальше от девочки, добежал до ванной комнаты и
обернулся:
– Не хозяин, кто своего хозяйства не знает!
– Так ведь это ванна, а не банька, – уточнила Наташа.
– Что в лоб, что по лбу! – отозвался Кузька.
– Чего, чего? – не поняла девочка.
– Что об печь головой, что головою об печь – все равно, все едино! –
крикнул Кузька и скрылся за дверью ванной комнаты.
А чуть погодя оттуда послышался обиженный вопль:
– Ну, что же ты меня не паришь?
Девочка вошла в ванную. Кузька прыгал под раковиной умывальника.
В ванну он лезть не захотел, сказал, что слишком велика, водяному
впору. Наташа купала его прямо в раковине под краном с горячей водой. Такой
горячей, что руки едва терпели, а Кузька знай себе покрикивал:
– А ну, горячей, хозяюшка! Наддай парку! Попарим молодые косточки!
Раздеваться он не стал.
– Или мне делать нечего? – рассуждал он, кувыркаясь и прыгая в
раковине так, что брызги летели к самому потолку. – Снимай кафтан, надевай
кафтан, а на нем пуговиц столько, и все застегнуты. Снимай рубаху, надевай
рубаху, а на ней завязки, и все завязаны. Эдак всю жизнь раздевайся –
одевайся, расстегивайся – застегивайся. У меня поважнее дела есть. А так
сразу и сам отмоюсь, и одежа отстирается.
Наташа уговорила Кузьку хоть лапти снять и вымыла их мылом
чисто-начисто.
Кузька, сидя в раковине, наблюдал, что из этого выйдет. Отмытые лапти
оказались очень красивыми – желтые, блестящие, совсем как новые.
Лохматик восхитился и сунул под кран голову.
– Пожалуйста, закрой глаза покрепче, – попросила Наташа. – А то мыло
тебя укусит.
– Пусть попробует! – проворчал Кузька и открыл глаза как можно шире.
Тут он заорал истошным голосом и напробовался мыла.
Наташа долго споласкивала его чистой водой, утешала и успокаивала.
Зато отмытые Кузькины волосы сверкали, как золото.
– Ну-ка, – сказала девочка, – полюбуйся на себя! – и протерла
зеркало чад раковиной.
Кузька полюбовался, утешился, одернул мокрую рубаху, поиграл кистями на
мокром поясе, подбоченился и важно заявил:
– Ну что я за добрый молодец. Чудо! Загляденье, да и только! Настоящий
молодец!
– Кто же ты, молодец или молодец? – не поняла Наташа.
Мокрый Кузька очень серьезно объяснил девочке, что он сразу и добрый
молодец и настоящий молодец.
– Значит, ты – добрый? – обрадовалась девочка.
– Очень добрый, – заявил Кузька. – Среди нас всякие бывают: и злые.
и жадные. А я – добрый, все говорят.
– Кто все? Кто говорит?
В ответ Кузька начал загибать пальцы:
– В баньке я паренный? Паренный. Поенный? Поенный. Воды досыта
нахлебался. Кормленный? Нет. Так что ж ты меня спрашиваешь? Ты молодец, и я
молодец, возьмем по ковриге за конец!
– Что, что? – переспросила девочка.
– Опять не понимаешь, – вздохнул Кузька. – Ну, ясно, сытый голодного
не разумеет. Я, например, ужасно голодный. А ты?
Наташа без лишних разговоров завернула добра молодца в полотенце и
быстро понесла на кухню.
По дороге Кузька шепнул ей на ухо:
– Я таки наподдал ему как следует, этому мылу твоему. Как жваркну его,
как дряпну – больше не будет свориться.