Бабёныш - ягнёныш

В ту зиму Лешику и деду Диадоху снились неспокойные сны. Старый леший
всю зиму видел во сне топор. А его внуку снились серые избушки на курьих
ножках, гонявшиеся за ним по всему лесу. Одна все-таки сцапала его огромными
птичьими лапами и сказала: "А не пора ли вставать?"
Лешик поскорее вылез из короба. Дед Диадох еще крепко спал.
Была ранняя весна. Остатки снега белели на черной земле. Лешонок
выбрался из берлоги, отряхнулся от приставших к нему в коробе сухих листьев
– и бегом к другу.
"Ох, цел ли, жив ли? Этакий маленький породистый домовеночек, ему б
расти-цвести!" – думал Лешик, мчавшийся по весенним ручьям и лужам, мокрый,
как лягушонок.
Пряничный дом сиял на поляне, как весенний цветок. Лешик скорее
заглянул в окно и глазам своим не поверил, ни левому, ни правому. В кровати,
укрытый всеми одеялами, на всех перинах и подушках спал Кузька. В ногах у
него дремал Кот. А у кровати, на полу, – половиком укрывшись, Кузькины
лапти под головой – храпела Яга.
Лешик сел на крыльцо. Солнце глядело на него теплым взором. Лешонок
обсох. Его зеленая шкурка снова стала пушистой. А он все сидел и думал.
Может, все-таки и у домовых бывает зимняя спячка? Но, услышав голоса в доме,
заглянул в дверь. Кузька сидел за столом и распоряжался:
– Не так, Баба Яга, и не эдак! Я что сказал? Хочу пирогов с творогом!
А ты ватрушек напекла. У пирога творог где? Внутри. А у ватрушек? Сверху.
Ешь теперь сама!
– Дитятко милое! Пирогов-то я с морковкой тебе напекла. А ватрушечки
румяненькие, душистенькие, сами в рот просятся.
– В твой рот просятся, ты и ешь, – грубо отвечал Кузька. – Одно
дитятко, и того накормить толком не можешь. Эх ты, Баба Яга – костяная
нога!
– Чадушко мое бриллиантовое! Покушай, сделай милость! – уговаривала
Яга, поливая медом гору ватрушек. – Горяченькие, свеженькие, с пылу с жару.
– Не хочу и не буду! – пробурчал Кузька. – Вот помру у тебя с
голоду, тогда узнаешь.
– Ой-ой, голубчик мой золотенький! Прости меня, глупую бабу, не
угодила! Может, петушка хочешь леденцового, на палочке?
– Петушка хочу! – смилостивился Кузька. Баба Яга побежала из избы и
так торопилась, что не заметила Лешика, прищемила его дверью и полезла на
крышу снимать леденцового петуха (он был вместо флюгера). Лешик пискнул,
угодив промеж косяка и двери, но Кузька не заметил друга. А с крыши
слышалось:
– Иду-иду, мой золотенький! Несу-несу тебе петушка, мой цыпленочек!
Кузька сидел напротив Кота и был гораздо толще его. Макал оладушки в
сметану, запивал киселем, заедал кулебякой.
– Я сварю-напеку такого-эдакого, чего никто не видал и не едал. А
видели бы, иззавидовались.
Кот ел пышки с начинкой. Они с Кузькой ухватились за одну особенно
пышную пышку, молча потянули каждый к себе. Кузька хотел стукнуть Кота, но
увидел Лешика, бросил пышку, заерзал на лавке:
– Садись, гостем будешь.
– Здравствуй, здравствуй, изумрудик мой зелененький! Каково
спал-почивал? Что так рано встал? Дедуленька небось разбудил, послал внука к
старой бабуленьке. Не ждали мы тебя в такую рань, – пропела Баба Яга,
внимательно разглядывая лешонка
– Дедушка еще спит. Я сам прибежал, – рассеянно ответил лешонок,
узнавая и не узнавая друга.
Кузька стал похож на гриб-дождевик, "волчий табак", а ручки-ножки как у
жука. Лешик говорит, а Кузька позевывает или – хлюп-хлюп – тянет чай из
блюдца. Вдруг он оживился, поругал Бабу Ягу: что, мол, за безобразие, неужто
ничего повкуснее нельзя придумать, смотреть на еду противно. Проворчал и на
Кота: разлегся, такой-сякой, чуть не пол-лавки занял. Потом Кузька задремал
и храпел во сне совсем как Баба Яга.
Проснулся, на друга и не глядит. Только Кот глянул на лешонка и зевнул,
широко раскрыв розовый рот. А Кузька валяется на полу посредине избы, машет
руками-ногами и привередничает:
– Не хочу! Не буду!
Баба Яга бегает вокруг, уговаривает:
– Кушай, поправляйся! Этого попробуй, пока не остыло. Того отведай,
пока не растаяло.
Уложила домовенка в люльку, баюкает. Кузька сосет тюрю. Может, это и не
Кузька вовсе?
Может, Яга его подменила? Съела настоящего в другом доме или спрятала,
а это какой-нибудь Бабеныш-Ягеныш балуется. И думать не думает, и говорить
ему лень, и слушать. А ну-ка, слыхал ли он что-нибудь про Афоньку, Адоньку,
Вуколочку? Заговорил про них Лешик, и оживился Кузька, голову из люльки
высунул.
– Это еще что за Афоньки-Адоньки? – вмешалась Баба Яга – Небось
слаще морковки ничего не ели, ни ума у них, ни разума. Не нужны они нам,
чучела такие-сякие!
– Хи-хи-хи! Чучелы! – пропищал Кузька, и Лешику стало страшно

– А где ж волшебный сундучок, Кузенькина радость? – пропела Баба Яга,
покачивая люльку. – Или вы с дедом Диадохом забрали себе чужое имущество? Я
уж и то подумала: слетаю, мол, сама принесу. Нельзя грабить деточек, нельзя!
Кузька в люльке с тюрей во рту промямлил:
– Отдавай мой сундук сей же час, чучело зеленое! Ты – вор, и твой дед
– разбойник! – И Кузька заснул.
Тюря упала на пол. Яга кинула ее в печь, в огонь, поглядела на Лешика:
– Сам сбегаешь за сундучком или мне, старой, свои косточки тревожить?